1 Чтобы не тратить время водителей и свое, можно написать табличку с местом назначения.

2 Всегда смотрите кто сидит за рулем автомобиля. Если не уверены в водителе — лучше не садитесь в машину.

3 Багаж держите при себе, в салоне автомобиля. В этом случае вы точно не забудете его в багажнике и из него ничего не пропадет.

Карманный путеводитель: Афины

Путеводитель <Афины> - незаменимый спутник в путешествии. Открывает его короткий исторический раздел. В основную часть включены 3 однодневные прогулки по столице Чехии, дающие возможность познакомится с ее основными достопримечательностями, а также несколько дополнительных экскурсий и однодневных поездок за пределы Праги.

       Узбекистан. Страна, где вся полнота власти сосредоточена у государственных структур. Где национальные деньги печатаются по заказу в Китае и запрещены к ввозу-вывозу, где на любую валюту необходимы документы о том, как она была получена. А если ты купил квартиру и не живёшь в ней год, у тебя её отбирают в пользу государства. Где дети в школе перед уроками поют гимн Узбекистана, а человека без паспорта сразу сажают на месяц в тюрьму под предлогом выяснения личности. Всё это я узнал позже, а началось всё с того, что я заехал в эту страну по пути в Китай.

       Вечер. Я стою на станции Хаваст, где проходит граница Узбекистана с Таджикистаном. По расписанию следующий поезд в моём направлении уходит через сутки. Ко мне подходит милиционер, спрашивает документы. Я отдаю их. Он их смотрит и решает провести личный досмотр. В присутствии двух понятых находит 400 долларов, спрятанных у меня в одежде. От вида таких огромных по узбекским меркам денег, а на них там можно квартиру купить, он начинает нервно себя вести. Начинает говорить о каких-то документах, которые должны быть на деньги. В результате он забирает 200$, а меня сажает на товарный поезд в сторону Ферганской долины – на верх товарного вагона с крупномолотой солью. У меня нет выбора, и я подчиняюсь. Поезд проезжает границу, и я засыпаю.

       Утро. Жарит солнце. Я просыпаюсь, лёжа в вагоне на крупномолотой соли. Вокруг Таджикистан – справа проплывают сады, слева серебрится озеро. Ветер дует мне в лицо. Красота! Я по привычке проверяю задний карман брюк и с ужасом обнаруживаю, что у меня нет паспорта…

       Скоро граница, а там – опять территория Узбекистана - Ферганская долина. А там нет ни посольства, ни консульства, что значит – гарантированное нелегальное пересечение границ, скорее всего пешком и по горам. Могут принять за наркокурьера и так далее. Решаю аккуратно прыгать с поезда. Спускаюсь с товарного вагона по лестничке. Мимо пролетают белые столбики. Очень не хочется сломать шею об один из них! Поезд слегка снижает ход на повороте. На скорости около 20км/ч прыгаю с метровой высоты на насыпь и – не успеваю перекувыркнуться! В результате – порванные джинсы и содранная голень.

       Промыв рану в ближайшем арыке, постиравшись и просушившись на солнце, двигаюсь к населённым пунктам и автодороге. Тут с радостью обнаруживаю, что узбекские деньги в ходу, и отмечаю своё прибытие в Таджикистан обедом в кафе. Я узнал, что нахожусь в Ленинабадском районе, и двинулся в сторону Ленинабада (Худжанда). По пути меня задержали таджикские милиционеры, но они ничего не нашли, подержали несколько часов и отпустили, несмотря на отсутствие у меня документов.

       На следующий день я уже был в Ленинабаде. В городе мне встретился молодой парень-таджик, мы с ним разговорились, он сказал, что знает, как сделать мне поддельные документы. Я сказал, что у меня не хватит денег, но всё равно спасибо. Он признался, что сам сейчас уклоняется от службы в таджикской армии, более того – бежал оттуда.

       Было очень жарко, и таджик предложил пойти искупаться. Мы пошли к небольшому пруду на окраине. Недалеко плескались дети, и я ничего не заподозрил. После того, как я разделся, он начал подозрительно двигаться к моей одежде. В результате между нами произошла драка, он получил камнем в нос и убежал с моим кошельком и 20$, любезно оставив мне одежду со всем остальным, в ней спрятанным.

       Придя в себя, я двинулся в город и наменял себе немного таджикских денег. Утром я уже ехал в автобусе в сторону узбекской границы. Мне казалось, что мне надо снова попасть в Хаваст и выяснить, что же случилось с моим паспортом – где я мог его потерять или, скорее всего, найти милиционера, который его украл. Впоследствии мне пришлось пожалеть о принятом решении.

       Я вышел в пограничном городе Зафарабад. От него я двинулся пешком в обход пограничного поста. Там на повороте сидели два пограничника. Меня задержали. При обыске обнаружили пачку таджикских денег и 170$. На выходе у меня было уже 120$. Офицер пограничной заставы сел в машину, рядом с ним спереди сидела девушка, а меня посадили на заднее сиденье. Мы ехали в город, а я продумывал план побега.

       На перекрёстке машина остановилась, я дернул ручку двери и рванул в сторону. Я бы точно от них ушёл, но... я не принял во внимание психологию узбеков. Пограничник крикнул что-то по-узбекски, и местные жители, находившиеся в это время на улице, оказали активную помощь при задержании – кто-то кидал камнями, а двое двинулись мне наперерез. Меня не били. Просто отвезли в Службу Национальной Безопасности Узбекистана.

       Был жаркий день. Я сидел, прикованный наручниками к батарее, и свободной рукой писал объяснительную – где я был, что делал – по датам и часам. Убедившись, что я не представляю угрозы национальной безопасности, под вечер меня сдали в отделение милиции Хаваста, в приёмник-распределитель. Я с интересом изучил небритые лица сокамерников и заснул сном младенца.

       Первая отсидка Один день в спецприёмнике неотличим от предыдущего, так что хронология моего повествования тут ломается. День начинается с утренней оправки. Из камер все выходят во двор. В Хавасте он небольшой и закрыт сверху железной решёткой – говорят, после того, как один солдат убежал через крышу. Кроме того, во дворе имеются два туалета, кран с водой и скамейки. Оправка заканчивается, все идут назад в камеры, и нам приносят «чай» – кипяток в больших металлических плошках. Если есть острая бритва, мы бреемся и ждём обеда. Оправка – три раза в сутки, чай тоже три раза.

       В обед нам приносят каждому по полмиски супа и по буханке хлеба. Это – наш дневной рацион. Те, кто сидел в России, не верят мне, говорят, что так не бывает и что на таком пайке не выжить. Я действительно потерял несколько килограммов за полтора месяца. Не думаю, что кто-то выдержал бы год. Периодически нам подкидывают махорки. Я её всё отдаю товарищам, они закручивают её в обрывки местной милицейской газеты и курят с наслаждением. Где-то через неделю такой диеты начинаешь понимать, что хлеб – всему голова. Хорошая буханка хлеба – не пригоревшая, но хорошо пропечённая, желательно – изготовленная на дрожжах, а не на соде. Плохая – пережжённая, с клейкой массой и с явными комками пищевой соды внутри.

       Иногда моих сокамерников забирают работать за дополнительную пайку. Я всегда остаюсь в камере, вероятно, из-за обнаруженной склонности к побегу. Всё свободное время у нас посвящено мыслям и разговорам. Писать или читать невозможно – всё отбирают надзиратели. Один узбек вечерами пел заунывные песни с характерными восточными завываниями...

       Артур Фамилия его Ханк, живёт он в городе Сырдарья на улице Пахтакор, дом 26. Кто там будет, привет ему! Ему лет 40-50, и он уже не первый раз за решёткой. Судя по наколотым на груди черепам, сидел за убийство. Он вышел из дома без паспорта, проехал пару остановок на электричке, а там – проверка документов. Его задержали и высадили в Хавасте, а позвонить ему некуда. Дали месяц до выяснения, срок кончался через неделю после моего прибытия. Самый благодарный мой собеседник, мы с ним говорили обо всём, от Виктора Цоя и американского кино до способов прятать деньги от досмотра и быстро передвигаться по стране.

       Серёга У Сергея одна нога сухая – он хромой с рождения. Обладает сверхспособностями в области слуха – всегда может определить по звуку шагов, что за охранник к нам приближается, и слышит все разговоры. Также, судя по его рассказам, владеет навыками взлома замков и карманных краж. Паспорт свой он потерял уже давно, в Казахстане. Было это в начале 80-х. Он работал на хозяев в казахской степи, и однажды обнаружил, где они хранят своё добро. Под кроватью он нашёл чемодан денег и пачку чёрного опия, завёрнутую в целлофан. Он взял часть денег и наркотик и ушёл в степь. А его паспорт остался у хозяев. Опий он закопал. «Наверное, его уже мыши съели». А деньги со временем кончились. Прописан он был в Узбекистане, вот он и поехал сюда – получать новый паспорт. Этот спецприёмник был для него уже вторым, и он не знал, где сможет достать денег на регистрационный сбор.

       Турсун-бай (узб. «Подлинный владыка» ) – самый ничтожный и презираемый в нашей компании. Он – узбек и плохо понимает по-русски, но очень хорошо понимает, где что можно выгадать. В спецприёмнике он выхлопотал себе местечко на раздаче. Чай, который ему дают, он заваривает себе, а нам оставляет «вторячок». Так же и с супом. Обо всём и всегда докладывает начальству. Такие, как он, сами просятся в приёмник на зимний сезон, им тут лучше, чем на улице.

       Таджик Их задержали на границе с мешками селитры. Нас с сокамерниками потом привлекали перегружать те мешки в милицейскую машину для перепродажи. Селитра – удобрение, но одновременно и компонент взрывчатки. Таджик был довольно молчалив, скупо отвечал на мои вопросы про свою крестьянскую жизнь, цены на ишаков и т.д. Можно его понять – его родные и близкие ждут его, волнуются…Его выпустили с остальными, через несколько дней.

       Пацан Ему лет 18, он поехал в Ташкент – взял с собой деньги, но забыл паспорт. Вот и оказался в нашей компании. «Не послушался родителей, поехал в Ташкент. Никогда больше не буду так делать!» Через пару дней он отдал все деньги, и его отпустили.

       Якут Ему тоже около 18 лет, он никогда не ходил в школу, не умеет читать и плохо говорит по-русски. Его взяли у его родителей-алкоголиков в Якутии и отвезли в Узбекистан, где он с детства помогал по хозяйству и работал. По словам Серёги, «взяли в рабство». Задержали его потому, что у него не было паспорта, никогда. Его потом перевели во вторую камеру.

       Бабай (узб. «дед»). Бомж с седой бородой и в тельняшке, с наколотыми в обилии куполами, чёртиками и портретами девушек на груди. Он занёс нам в хату платяных вшей, чем весьма разнообразил наш досуг. В Хавасте занимался тем, что подметал, разбрызгивал воду и выполнял прочую мелкую работёнку на рынке. Паспорта у него не было, как и денег на его получение. По его собственному признанию, из-за пьянки. Нас он развлекал рассказами о том, как он в молодости разбивал витрины магазинов и сердца девушек. Дед уже не первый раз попадал в спецприёмники. По его рассказам, он уже побывал в таком же месте в Гулистане. Там было гораздо больше народа и кормили ещё хуже – три кусочка хлеба – на завтрак, на обед и на ужин. Понятно, что на такой кормёжке долго не протянешь, так что их регулярно гоняли работать на полях – за дополнительный кусок лепёшки или кисть винограда.

       Вот в такой компании мне приходилось коротать срок моего заточения. Прокурор дал мне только две недели, так как у меня при задержании была с собой ксерокопия паспорта, разумеется, незаверенная. Меня передержали несколько дней за то, что я отказывался делиться деньгами с милиционерами. Выпустили меня под вечер и перед праздниками, чтобы я не мог пойти к прокурору, оставив 20$ и все таджикские деньги. На выходе мне не дали даже справку об освобождении, хотя должны были это сделать. Я пошёл в город в поисках ночлега, но там опять наткнулся на пограничников, а те отобрали у меня последнюю валюту. Так я остался не только без документов, но и без денег, если не считать таджикских, которые никто тут не принимал.

       День независимости Отойдя на какое-то расстояние от станции, я зацепился за разгоняющийся товарняк, при этом точно следуя советам своего сокамерника Артура. «Разгоняешься и бежишь рядом с поездом, когда сравняешься с ним по скорости, крепко хватаешься двумя руками за лестницу, и – сразу же – резко подбираешь ноги». Поезд разогнался, я залез наверх. Это была цистерна. Я заглянул в неё – она была пуста. Так как наверху было прохладно из-за ветра, я залез внутрь цистерны, подложил тряпку, чтобы люк не закрылся, и заснул.

       Я не знал, куда именно идёт этот поезд. Он мог свернуть в сторону Ташкента либо Самарканда. Утром солнце появилось на востоке, а ехали мы на запад и северо-запад, то есть в направлении Самарканда. 1 сентября. День Независимости Узбекистана. Я еду в цистерне. Изредка выглядываю наружу. Вокруг проплывают холмы, степи. Вижу какой-то обелиск с надписью «Jizzak». Значит, проезжаем Джизак – это действительно в сторону Самарканда. Какие-то дети ведут ишака по степной дороге. Они меня, кажется, заметили и показывают на меня пальцем. Что ж, помашем им рукой! На всякий случай прячусь назад в цистерну. Судя по времени, подъезжаем к Самарканду. Тут состав останавливается, и железнодорожный рабочий проходит вдоль всего состава, простукивая вагоны. Я решаю никуда не выходить до темноты – у меня нет документов. Мы едем дальше, и ближе к закату поезд останавливается в каком-то тупике.

       Я вылезаю из цистерны. Кругом – голая степь, лишь вдалеке видны какие-то промышленные мощности. Локомотив, довезший меня сюда, уже отцепился и уехал. Впервые за 20 часов мне предоставляется возможность нормально сходить в туалет. У меня не осталось ни хлеба, ни воды, и я налегке иду по шпалам. Через десяток километров дохожу до мутной речушки и набираю воды в пластмассовую бутылку 1,5 литра (на местном наречии её называют «баклашка»). Если будет совсем невмоготу, буду отхлёбывать из неё потихоньку. Ещё километров через 20 показываются огни населённого пункта, где я наедаюсь каким-то виноградом и безуспешно пытаюсь разменять таджикские деньги, вызывая этим только подозрение. Я не отвлекаюсь на мероприятия, посвящённые Дню Независимости и усиленно патрулируемые милицией. Набираю себе воды в фонтанчике и ложусь спать в каких-то кустах.

       Наступает ночь – лучшее время для пешего передвижения. Я иду вдоль всё той же железной дороги. Постепенно исчезают все признаки цивилизации, о ней теперь напоминают только разноцветные огоньки вдалеке. Некоторые огоньки приближаются или удаляются, другие – светят как звёзды, не меняя своего положения, пройди ты хоть 20 километров. Свет не теряет яркости от расстояния. Мимо пролетает московский пассажирский поезд. Это значит, что я двигаюсь в нужном направлении. К утру добираюсь до маленького степного полустанка. Его смотритель поит меня чаем с лепёшкой и сажает на ближайший товарняк. Я проезжаю какое-то расстояние и выхожу в городке Караул-базар, где впервые наблюдаю верблюдов. Перемещаясь вдоль железной дороги, натыкаюсь на железнодорожных рабочих. Они угощают меня лепёшкой, а сами тем временем звонят в СНБ. За мной приезжают два сотрудника на уазике, меня отвозят к начальнику СНБ, а затем в милицию. Из милиции – к прокурору, а затем – в город Каган на улицу Пушкина в «центр социальной реабилитации». Здесь, в пригороде Бухары, мне предстоит провести месяц до выяснения моей личности.

       Вторая отсидка Двор тут больше, чем Хавасте, растут деревья с айвой. Иногда удаётся сорвать парочку и сгрызть затем в камере. Айва – фрукт деревянный, в мирной жизни съедобен только в виде варенья, а в таких условиях уходит за милую душу. Двор большой, но каждое утро я и сокамерники берём в руки веники и подметаем листья. Начинается осень, и это наводит меня на плохие мысли о сложности зимнего перемещения, о том, что на мне только сандалии, засаленные джинсы и рубашка. Начальник этого спецприёмника отличился тем, что запретил использовать ложки под предлогом того, что они могут быть использованы в качестве оружия. Так что всем нам приходилось учиться использовать для еды корочку хлеба. Контингент в камере не столь приветлив ко мне, но со временем приходят новые люди, и жизнь становится более разнообразной.

       Мурзо Его сняли с поезда в Бухаре. У него с собой была только справка об освобождении из российской тюрьмы. Сам он ещё в советское время пошёл во флот, и его распределили на Дальний Восток. Во флоте он пристроился на камбузе, там он мешками продавал провизию в ближайший магазин и жил неплохо. После армии он какое-то время оставался во Владивостоке, затем с другом колесил по стране и в итоге перебрался в Волгоград. Там он попал в тюрьму за убийство в драке. Прописан он был в Таджикистане, туда он сейчас и ехал – к своим родителям и большой семье. Про себя он говорил: «Я вообще живу в горах. Я за солью спустился, и меня в армию забрали».

       Агрессивный белорус Ему около полтинника, он очень высок и худощав, носит бейсболку. Он не любит рассказывать о себе, милиции говорит, он чем-то болеет, так что не съедает даже свою пайку. Временами он становится очень агрессивен без видимой причины, орёт и ругается матом на всех. Частенько разговаривает сам с собой и громко поёт старые советские песни. По-моему, такой персонаж уже был у Стивенсона. Из его рассказов о жизни мне стало известно, что он ездил на подножке товарного поезда аж до таджико-афганской границы, до реки Пяндж, там он долго шёл пешком без воды, но ему помогли пограничники. Душанбе не произвёл на него впечатления: «Там кучка помидоров, тут кучка помидоров, вот тебе и вся экономика!». Он презирал всех, с кем находился в спецприёмнике, и его держали в отдельной камере. «А те, кто бутылки собирают – они уже, я считаю, не люди!».

       Женщины Кроме мужчин, в нашем спецприёмнике оказалось и несколько женщин: туркменки, казашки, узбечки разного рода деятельности. Их содержали в отдельной камере, и мы видели их только во дворе и за обедом. Все были задержаны без документов. За кем-то из них даже приезжали, и в честь этого даже был приготовлен плов без мяса, но с морковкой – всем досталось по чуть-чуть.

       Инженер Он работал в Туркмении – проектировал купола дворца для Туркмен-баши. При задержании у него обнаружили 40$. Родные у него были только в Ташкенте, и у него не получилось с ними связаться. Одет он был цивильно: новые джинсы, белая рубашка, чисто выбрит. Со временем он пришёл к общему знаменателю со всей нашей компанией. В камере он с увлечением рассказывал про свою молодость – как они в парках Ташкента дрались стенка на стенку с «банзаями» – корейцами. Мне он рассказал про Туркмению.

       Туркмения – страна, где бесплатно раздают соль, где не платят ни за газ, ни за свет, ни за воду. Но воду в городе подают в определённые часы, и до верхних этажей она не доходит, так что за ней выстраиваются очереди. В Туркмении лучшие в мире скакуны – специально выведенная порода. Если ты не говоришь по-туркменски, то в Туркмении тебе делать нечего. Городские туркмены ходят цивильно – в белых рубашках, с галстуком, отношение к русским и узбекам, а также и к казахам весьма прохладное. А в милиции там держат не месяц, могут продержать полгода, год, два – пока не выяснят, кто ты. А ответ на их почтовый запрос может не прийти никогда. Человек при этом используется на полевых и прочих работах.

       Русский в тельняшке Ближе к концу моего срока к нам попал делового вида парень, крепко сложённый, голубоглазый и с короткой стрижкой и массой полезных навыков. Он – столяр-краснодеревщик по специальности, мастер кирпичной кладки, может построить дом от фундамента до крыши, может сделать его даже из глины с соломой по специальной технологии, и дом получится надёжнее, чем большинство домов в кишлаках. Он уже много лет в Средней Азии, переходит с одной работы на другую, в совершенстве овладел узбекским языком и культурой. Когда-то давно он по своим причинам уехал из России («Тебе не надо это знать»). Долгое время жил с казахами и узбеками, работал и пил кумыс, не просыхая. А теперь решил двигаться на Родину любым способом. «Ты знаешь, почему я иду через Самарканд, Бухару,…не со стороны Ташкента? Хочешь пройти там – попробуй! Там везде облавы, и в Ташкенте, и в Чимкенте, и дальше. А потом – голая выжженная степь без людей, на сотни километров…Русские месяцами ждут очереди в посольство, чтобы получить там справку на выезд в Россию. А милиция эти справки просто рвёт и всех отправляет назад в спецприёмник. В Ташкенте их пять!».

       Нас выводили на работы – мы грузили строительный мусор в машину, затем мы белили забор. Некоторые выходили на работу без обуви – чтобы уберечь её до конца срока. Я не делал этого, так как каждую минуту оценивал возможность побега. Её не было. За нами постоянно следил сотрудник милиции, а когда он ненадолго отходил, ему охотно помогали местные. Рядом со спецприёмником располагалась военная часть и туберкулёзный диспансер – всё сплошь длинные заборы и колючая проволока – негде спрятаться. К концу месяца я был больше настроен на то, чтобы получить справку об освобождении, как положено, с фотографией. А обувь моя действительно со временем пришла в плачевное состояние. Как-то раз в разговоре я высказал мысль, что рабство в Средней Азии никто не отменял. Вся камера молча посмотрела на меня, и было мне сказано: «Ну наконец-то до тебя дошло!»

       Со временем мы все пообжились в спецприёмнике, иногда нам даже позволяли заваривать «чай» из душистой травы или виноградного листа. За время отсидки Мурзо, выходившему в город с надзирателем таскать нам еду, удалось сделать чудо – поменять мои таджикские деньги на узбекские. Хорошую часть денег он, конечно же, забрал себе, но мне тоже что-то оставил. В конце концов меня выпустили, при этом предложив заработать денег на обратную дорогу у одного из милицейских начальников. Я подумал, что ещё одна работа никак не сделает меня ближе к дому, и двинулся прямо на базар за хлебом. Одну буханку я съел сразу, запивая водой из «баклашки», вторую оставил на потом.

       Домой, пешком и без паспорта Ближе к вечеру я добрёл до окраины Бухары, ориентируясь в направлениях по солнцу. Солнце восходит на Востоке, а заходит на Западе, в северных широтах оно держится ближе к югу, а в местности, где тучка на небе – событие, солнце является идеальным компасом.

       У дороги, ведущей на север, стояла чайхана, а возле неё сидел молодой узбек. Мы с ним разговорились, и я сказал, что иду в Россию. Он предложил мне поесть, я не отказался, и съел аж три тарелки супа. За это я помог узбеку в работе – потаскал стулья, разбрызгал во дворе воды, чтобы не было пыли, набрал свежей. Спать я расположился там же – на топчане. С утра я расставил стулья и хотел отправиться в путь. Узбеку понравилась моя работа, и он предлагал остаться и заработать на автобус до Москвы. Он не хотел отдавать мне мою сумку, в которой была только баклашка воды и хлеб. Я двинулся в путь без неё. Через несколько километров «хозяин» догнал меня на машине, но, видя мою непреклонность в стремлении домой, вернул мне сумку и накинул пару лепёшек на дорогу. Я двинулся вперёд. Заметив впереди себя милицейский пост, обошёл его по хлопковым полям и пошёл дальше.

       Я абсолютно не знал местности, никогда не обращал внимания на эту часть карты Узбекистана, а из рассказов местного населения выходило, что Казахстан – самая большая страна в мире, и что Россия теперь – как Америка. Из истории, услышанной от Мурзо, я запомнил то, что он проезжал на поезде город с названием Нукус. Вот туда мне и предстояло попасть, и при этом ухитриться не заехать в Туркмению, вдоль границы с которой я шёл. Пересечение этой границы могло означать для меня только очередное заточение, как, впрочем, и любая другая встреча с сотрудниками милиции и им сочувствующими. Как мне говорили в Кагане, у меня на пути ещё три спецприёмника. Избежать хотя бы одного из них уже было для меня удачей.

       Я проехал какую-то часть пути на автобусе, истратив на это большую часть своих денег. Дальше я пошёл пешком. По пути я разговаривал с водителями на стоянках, чтобы попроситься к ним в попутчики. Обычно они не могли этого сделать, но тут же заказывали мне обед в чайхане. В один день такое повторялось три раза, причём меню в разных чайханах не менялось – всё время суп с рисом и бараньим салом, уж не знаю, как он там называется.

       Один из водителей ехал в другую сторону, но угостил меня, а затем завёл странный разговор. Он спрашивал, что я знаю про ислам. Я знал кое-что, и рассказал ему это. Человек начал предлагать устроить меня в исламский учебный центр, говорил, что у него есть друзья в Таджикистане. «Тебе дадут оружие, будут платить доллары, наркотики – бесплатно. Брить бороду теперь можно. Подумай над этим». У меня не было особого желания становиться воином ислама, так что я вежливо извинился и пошёл дальше.

       Ближе к северу цивилизация начала пропадать, а расстояние между населёнными пунктами – увеличиваться. В конце концов начались горно-степные участки, где в одной из придорожных забегаловок я нашёл себе водителя в попутчики. Я рассказал ему про странного человека с вакхаббитскими убеждениями. Водитель ответил:

       - Никому больше не говори об этом.

       - Почему?

       - СНБ. У них будет к тебе много вопросов.

       - Но я же про него ничего не знаю, я его видел только один раз!

       - Ничего, под пытками всё вспомнишь.

       Я счёл аргументацию убедительной и никому про это больше не рассказывал.

       Мы заехали в пустыню. На сотни километров – никакой цивилизации. Воды нигде тоже не было, и я подумал, что пешком я бы тут никогда не прошёл. Испепеляющее солнце, саксаулы в человеческий рост и колючки, об которые раздираешь ноги в кровь. Я думаю, они способны проколоть даже шину. По пути я заметил большой автобус с французскими номерами. Французы вышли из автобуса и, наверное, обсуждали между собой, какие всё-таки дикие есть на свете места.

       Проехав через пустыню, я вышел в городе Угренч. Тут на остановке я встретил узбеков с баулами. Они загружались в кузов машины и собирались ехать в Кунград. Мне объяснили, что это дальше Нукуса в сторону России. Меня взяли с собой, и через несколько часов я был в Кунграде. Был уже октябрь, и по ночам становилось прохладно. Одна добрая узбечка подарила мне чапан - национальный узбекский полосатый халат. Набитый хлопком, он весил пару килограмм и не имел застёжек, кроме пояса, но согревал неплохо. В Кунграде на железнодорожной станции я наконец-то ознакомился с картой Узбекистана. Мне предстояло ехать в сторону Каракалпакии – на границу с Казахстаном.

       Около станции какой-то узбек спросил у меня документы и пригрозил сдать меня в милицию, если не дам денег. Я отдал ему всё, что у меня было, попросив оставить денег на лепёшку. Чтобы этому человеку было стыдно! Купив лепёшку и не раздумывая долго, я сел на подножку первого же товарного состава, идущего в моём направлении. Через сотню километров я, закоченевший от холодного ветра, пересел в вагон из-под угля. В нём я намеревался пересечь границу с Казахстаном.

       Поезд остановился на границе и пограничники пошли вдоль состава с проверкой. Меня извлекли из вагона и препроводили на заставу. Начальник заставы спросил, что я умею делать. Я уже приготовился к очередному рабству, и ответил, что всегда отвечаю в такой ситуации. Я сказал, что к физической работе не приучен, а разбираюсь только в компьютерах. Мне сказали, что у них в компьютере не работает принтер, и мне предложили разобраться. Я покопался в программах, проверил соединение,…и проблема оказалась в нём! Я подправил штекер у принтера и заставил его работать!

       Пограничники расплылись в благодарности. Меня постригли и помыли: я сам мылся, один пограничник подавал мне мыло, а другой лил воду – на заставе не было душа, а баня была закрыта. Меня одели в камуфляж и сводили на ужин. Послё этого я заснул сном младенца в казарме с двухъярусными койками. Утром я позавтракал, до обеда мне оформили бумагу о депортации из Республики Узбекистан. Её, похоже, уже долго никому тут не делали, да и мне сделали в порядке оказания исключительной почести. Меня одели в чистую гражданскую одежду, а полосатый халат пообещали предать огню. Пограничники предложили дать мне денег на дорогу до России. Я сказал, что если они дадут больше 50 рублей, то их всё равно отберут у меня на границе в Казахстане.

       После обеда я был посажен на поезд, идущий в Россию. Через пару часов была казахская граница, меня сняли с поезда, утром был суд. На суде мне сказали возвращаться в Узбекистан. Я предъявил бумагу о депортации из Узбекистана. Тогда мне разрешили ехать в Россию. Меня обыскали и, поняв, что у меня с собой только 50 рублей, торжественно поставили на справку об освобождении штамп «выдворение из республики Казахстан». В вагонах товарных поездов, ориентируясь в направлениях по солнцу, я доехал до пограничного с Россией Актюбинска. На вокзале я не стал сразу идти в милицию, которая имеет привычку задерживать людей до выяснения. Я пошёл со своей депортацией в прокуратуру, и только оттуда пошёл в милицию, сказав, что я только что от прокурора. Меня посадили на российский поезд, и через пару часов меня сняли российские таможенники в Соль-Илецке. Меня проверили по базе данных и вскоре отпустили. Через несколько дней я уже был дома.