1 Чтобы не тратить время водителей и свое, можно написать табличку с местом назначения.

2 Всегда смотрите кто сидит за рулем автомобиля. Если не уверены в водителе — лучше не садитесь в машину.

3 Багаж держите при себе, в салоне автомобиля. В этом случае вы точно не забудете его в багажнике и из него ничего не пропадет.

Карманный путеводитель: Афины

Путеводитель <Афины> - незаменимый спутник в путешествии. Открывает его короткий исторический раздел. В основную часть включены 3 однодневные прогулки по столице Чехии, дающие возможность познакомится с ее основными достопримечательностями, а также несколько дополнительных экскурсий и однодневных поездок за пределы Праги.

       16 июня 2007:

       - добро и зло, как я поняла недавно, суть одно и тоже.)

       - Как проявление единства Жизни, эти полярные представления могут интегрироваться, но само их содержание требует всё же дифференциации, иначе все понятия выражаемые словом придут в полный калапс.

       СЕЛИМ

       Когда ему перевалило за 50, он поселился в одинокой пещере, расположенной в одиноком месте. Не то, чтобы он был пресыщен жизнью, вовсе нет, но в своём возрасте, он считал уже постыдным гоняться за призраком жизни, который кажется столь легко уловимым в молодые годы.

       Он хорошо представлял, что жить ему предстоит не вечно, и поэтому, тратить то, что осталось на пустую погоню, ему казалось преступлением.

       Преступлением перед кем, перед обществом?

       Но, человеческое общество расколото на воюющие лагеря, где необходимо выбирать сторону, либо же смиряться, оставаясь там, где оказался по воле случая. Ни того, ни другого, ему не хотелось.

       А, может быть, ещё более тяжкое преступление, он совершил в отношении семьи, которую оставил. Но, есть ещё внутренний голос совести. И, именно его, он не захотел преступать. Что он мог дать своей семье, будучи, находясь в тяжёлом духовном кризисе?

       Его совесть говорила ему, что помочь семье, обществу, самому себе он может только в одном случае – если сам справиться со своим кризисом.

       Решение было принято не сразу. Он длительное время надеялся на поддержку самой семьи, как и общества. Пока наконец не очутился на краю пропасти. Причём семья и общество оказались именно тем призраком, погоня за которым подвела его к самому краю, и всё что от него требовалось, это именно ступить ногою в пропасть...

       Селим, сидел на камне, и смотрел вниз по ущелью. На рождество Христово вся пустыня покрывается зеленью. И вот сейчас, Селим, разглядывал, поднявшиеся из каменистой почвы, тут и там, зелёные растения. Особое разнообразие предоставляли собой лилии, многие из них ещё не распустились. Но их тоненькие стебельки стрелочки, уже смело тянулись к солнцу. Более всех, выделялись своей неповторимостью, крупные листья лилии Соломона. Это тёмный пурпурный цветок, формой и размерами родственный белым калам, обладающий густым, приторно сладковатым ароматом, способным ожечь дыхательные пути. Первые вдохи этого аромата, могут показаться приятными, но стоит вдохнуть несколько раз глубже, как в горле и груди, надолго будет обеспечено полыхание огня.

       Над головой, в прохладе голубого неба, скользили белые облака. Селиму, они, своей формой, напоминали кучерявых овечек, или же собственные мысли, когда, не акцентируя на них особенного внимания, позволяешь им плыть в сфере своего сознания. Он ведал, что сам дар сознания, струится к нему в виде солнечных лучиков из поднебесья, а сам же остаётся лишь их рефлексией, подобно солнечному блику, играющему на поверхности вод. Для кого-то, Селим, мог бы показаться мечтателем. Он и на самом деле был таковым, но не совсем в принятом значении этого слова.

       Люди давно привыкли разделять категории мышления, на серьёзные мысли, и мало чего значащую мечтательность. Для Селима, этого водораздела не существовало. Он знал, что все мысли даются сверху. Но среди их множества, человеку необходимо определить вехи, указывающие его жизненный путь и назначение.

       О своём назначении Селим, знал давно. Он обязан помогать людям, находить дорогу домой. Свой дом, Селим, помнил достаточно смутно, как во сне, но вполне определённо знал, что находится он, высоко-высоко среди звёзд. Так же твёрдо, он знал и другое, что и все ныне живущие на Земле, так же являются настоящими жителями надзвёздного мира. Но, по разным причинам, то ли из-за сложностей в атмосфере Земли, или её мощной гравитации, многие забывают об этом. Человек, забывший свой надзвёздный дом, становится опасным, не только самому себе, но, и всему окружающему миру. Теряется связь между Небом и Землёй, между излучениями звёзд и мышлением человека. В таком человеке происходит процесс деградации, обрекающий его самого, как и его окружение, на распад и уничтожение.

       Каждый человек, это общекосмическое достояние, своим рождеством и появлением на свет, которому он обязан. Но, для целенаправленного, осмысленного развития, необходима двусторонняя связь, и когда эта связь нарушается, разыгрывается космическая катастрофа человеческой трагедии.

       Селим, хорошо понимал, сложность возложенной на него миссии – быть проводником между Землёю и Небом. Для кого-то, такая миссия может показаться чрезмерной в своей ответственности. Для Селима же, это его призвание, было складом его души. Хотя, по всем своим общечеловеческим признакам, он мало, чем отличался от других людей. Разве только своей настойчивостью, поникнуть своим внутренним взором, за звёздный барьер, чтоб отчётливей увидеть, и почувствовать свой дом, по которому нестерпимо порой тосковал. Всё имеет свой конец, рано или поздно, ему предстоит вернуться туда, откуда пришёл, но, сколько ещё предстоит пережить, и выстрадать в это земной жизни.

       Селим, любил Землю. Страдания и любовь не отделимы, особенно здесь на Земле, где существуют категории столь строгих различий. Эти различия, настолько ярко выражены, что многие люди совсем забывают, что все они пребывают не только в кровном родстве, это уж давно игнорируется, но, очень тесно переплетены в своей духовной сущности, являющейся на деле единой. Отрезав от себя вселенскую пуповину, люди престают узнавать. Не только в окружающих, но и в самих себе, те принципы родства и единства, на котором зиждется устройство вселенского бытия.

       Часто, Селима охватывало уныние, что ему столь мало удалось осуществить на Земле. Да, скорее и сам попадает под общий синдром забытия, кем человек является в действительности. Но, стоило ему, лишь остаться в полнейшем одиночестве, и залюбоваться в тишине ночи звездами, сияющими над головой, его сознания, касались тонкие, искрящиеся всеми красками излучения, и тогда он. Вновь вспоминал свой дом, и кто он есть на самом деле. Собственно, эти часы, и были его настоящим хлебом, насыщавшим душу.

       Люди забыли об этом хлебе, и вовсе тяжкие, пустились добывать хлеб исключительно для плоти, перестав замечать, что этого хлеба хватает уже в излишестве. И те качества души, потенциал которых в бесконечном устремлении к совершенству, оказались в подчинении материальным потребностям, имеющих свойство возрастать по мере их удовлетворения. В результате, духовный хлеб, стал размениваться на хлеб для плоти, и чаще всего не из нужды, но, затемнения рассудка.

       Изначально, в человека вложен небесный свет. Сама задача человеческая состояла в том, чтобы собрать в себе этого света, как можно больше, чтоб просветить им всю материю, самонедостаточную, для того, чтобы собирать и концентрировать в себе тонкую космическую энергию, несущую в своём ядре осмысленный потенциал всеобщего развития.

       Но, вместо этого, стал происходить обратный процесс. И люди, вместо того, чтобы стать на Земле духовными лампадами, сами, всё больше и больше попадали в плен материи ещё не проснувшейся.

       Селим был уже не молод. Жизнь успела оставить на его лице следы своих неотвратимых прикосновений, в виде тонкой сети морщинок. Для тех, кто умеет разгадывать тайный язык этих знаков, стало бы сразу очевидным, что жизнь, прожитую им, вряд ли уместно назвать лёгкой. Скорее всего, это было лицо, человека знакомого со скорбью глубоких раздумий. Лицо человека, получившего незаслуженный удар, но нашедшего в себе внутренние, нравственные силы, воздержаться от удара ответного, отчего чаша несправедливостей, наполнилась ещё более.

       Все свои неудачи, и неспособность, донести нужное слово до сознания людей, как и проявить это слово своим примером, он относил за счёт собственного несовершенства, границы которого, ему необходимо было преодолевать день за днём, неимоверными внутренними усилиями. Однако он был спокоен, как всякий человек, сознающий, что занимается своим делом.

       Селим, поднял глаза к небу, и они засветились, отражая это небо в себе. Одет он был в видавшую виды, потёртую джинсовую куртку, из-под которой выглядывала тёмная майка неопределённого цвета. На голове длинные волосы, небрежными прядями опускающиеся на плечи. Он сознавал, что по этой тропе, на которой он сейчас оказался, присевши отдохнуть на выступ скалы, когда-то проходил и сам Иисус Христос со своими учениками. Прошло, каких-нибудь 2000 лет. Для одного человека, этот период может показаться весьма значительным. Но для человечества в целом, этот отрезок времени был не столь уж велик, для коренных перемен в сердцевине его сознания.

       Селим, остро чувствовал в себе сопричастность всему человечеству, и от того, для него эти два тысячелетия, не представляли собой огромного периода. Хотя, конечно же, если взглянуть в ретроспективу истории, то пронеслось немало событий. Само лицо Земли, с населявшими её народами и городами их жилищ, несколько изменилось, как изменились говор и платье людей. Но само сердце, само сознание?... Насколько изменилось оно?

       Селим, чувствовал и сознавал себя последователем Христа. И, вот сейчас, сидя на этом выступе, мысленным взором, он пытался представить себе Иисуса, которому может быть, доводилось сидеть, отдыхая на этом же самом камне. Селиму было привычным размышлять о Христе, с самого раннего детства. Ещё тогда он мечтал быть похожим, именно не него. Но чем далее отстранялось детство, тем яснее он понимал, что божественный образ Иисуса Христа, остался в нём не раскрытым. И, если в детстве он видел внутренним взором Иисуса, почти так же отчётливо, как живого, то со временем, эта отчётливость начала блекнуть. И, не смотря на все его усилия сберечь в своей памяти этот образ, как можно более узнав о нем, вычитав и размышляя, однако этот образ в нём, всё более и более размывался, бледнел, пока не стёрся, почти совсем.

       Впрочем, несмотря на то, что зрительный образ Христа исчез, тем не менее, он совершенно основательно, поселился в сознании Селима. Но, Селим чувствовал, что этого для него, отнюдь не достаточно. Человеческое сознание, постоянно нуждается. В утверждающей поддержке чувств. Ему необходимо было, хотя бы в уме, представить себе, изображение живого Христа, как человека, единственно совершенного, и тем прекрасного.

       Селиму казалось, что если он сможет увидеть таким Христа, каким тот был, на самом деле, при жизни, то тем самым, сможет легче преодолеть, порог собственного несовершенства. Изображения на иконах не передавали сути самой жизни. Лик Господа, оставался для него неразрешимой тайной. И, тем не менее, эта тайна, имела своё излучение, проникало в сознание, освещая картину цельности всего мира, и знания надзвёздных миров, не как нечто, бесконечно отдалённое в своей отчуждённости, но именно как родной той обители, в среду которой, каждому предстоит своевременное возвращение.

       Само понятие, Иисуса Христа, сознанием, было гласом сверху, призывающим к возвращению на родину. Безусловно, имелись люди, сомневающиеся в смысле доносившегося до них гласа. Вот именно для этих людей, и рожден был на Земле, сам Селим. Он понимал, что его возраст, и проделанная им работа, вовсе не утешительны в достигнутом. И как не крути. Но приходилось согласиться, что сам образ Спасителя, в нём как бы растворился и исчез. Хотя, с другой стороны, он понимал, что сам этот образ, он научился видеть в самых простых окружающих его людях. И если в отдельности, каждому из этих людей, чего-то недоставало, то собранные все вместе, в один всечеловеческий портрет, тайным образом, передавались именно те черты, утраченные им из зрительной памяти, но соответствующие истинному Спасителю.

       Сын Человеческий. Каждый человек, носит в себе наряду со своим собственным несовершенством, те неуловимые до осязания в нём, чёрточки личного совершенства, божественной искры. И, вот именно, все эти световые пятнышки и вкрапления, собранные воедино, и представляют собой настоящую икону Спасителя, именно таким, каким тот и был при жизни. Чтобы увидеть этот единый портрет, прежде необходимо принять в себя, и полюбить всякого человека, вне лицеприятия и суждения, заранее простив всем их прегрешения, постичь суть которых, самому человеку, вряд ли когда удастся.

       Селим чувствовал, как в душе, от подобных размышлений собирается свет. Он сознавал, что для своего возраста достиг слишком мало. Но, ощущал, как с возрастом, на душе становиться всё светлее.

       Немного отдохнув, он поднялся, и стал продолжать спуск по ущелью. Дорога была хорошо ему знакома. Он часто приходил сюда в поисках одиночества. Проживал иногда в пещерах целыми месяцами, и возвращался в Иерусалим, только тогда, когда совсем не оставалось муки для выпечки хлеба.

       Сознавая с юности ту ответственность, которую он несёт перед людьми, Селим, всякий раз, кидался в любое общение с разными людьми, словно в бой, не замечая иронических и скептических улыбок, часто отвечающих, на его запальчивость. С возрастом, он, понял, что одних слов, здесь совсем недостаточно, нужно нечто другое, необходим потенциал заряда внутренней личности, способный растворить человеческое равнодушие. Узнал он и другое, что вовсе не обязательно, тревожить множество людей, сбивчивостью своих идей и рассуждений, но вполне достаточно осуществить эту идею, хотя бы в одном единственном человеке, и пускай этим человеком будет он сам. Но, ведь соборный образ Сына Человеческого, как раз собирается из световых пятен, присущих лучшему, что есть в человеке. Следовательно, работая над самим собой, он всё же будет вкладывать свою лепту в общее дело.

       Синее небо над головой, и скалы ущелья, омытые дождём, в обрамлении рождественской зелени, своею чёткой контрастностью, проникая в сознание, создавали ясный фон для работы со своими же собственными мыслями. Как раз, необходимое состояние, когда появляется возможность, из обычно облачной расплывчатости мысли, формировать её чёткие очертания, для возможности её конструкции в такие ряды, чтобы сквозь них, стало отчётливо видно направление жизненного пути, по которому ему ещё предстояло шагать и шагать.

       Селим прекрасно понимал, что одного ощущения, и тех смутных образов надзвёздных миров, откуда он явился, совершенно недостаточно, для того, чтобы смущать всем этим головы простых людей. Ему было необходимо, свои ощущения, и эти смутные, полу стёртые образы, возвести до полноты очевидной ясности и конкретности, и именно поэтому, он так нуждался в тишине и покое природы. Чтобы, сконцентрировавшись в самом себе, со всею ясностью своего сознания, вспомнить свой истинный дом света в надзвёздной вышине, где он когда-то проживал, и тем, исполнившись внутреннего света, найти в себе силы для исполнения своего долга, до того, намеченного ему вечностью предела, когда он будет отозван туда, откуда пришёл.

       Многие люди воспринимали Селима, как человека, порядком не в себе. Без особого образования, без постоянной работы и жилища, бродит, то по пустыне, то по центру Иерусалима, приставая к самым разным людям, с вопросами, кажущимися не достаточно умными и интересными о смысле жизни. Чаще всего, он всем своим патетическим видом, и горячность, с которою он обращался к людям, вызывал в ответ улыбку снисхождения. Впрочем, иногда, он людям даже нравился, хотя эти симпатии, ни когда, не переходили в дружбу, из-за его беспокоящей требовательности, чего-то такого, о чём и сам он, судя по всему, мог догадываться весьма смутно.

       Если в одних, хотя и не во многих, Селим вызывал симпатию граничащую с раздражением, вызываемым эксцентричностью всей его фигуры, то в других он вызывал только раздражение, досаду и презрение. Причём это презрение, порой доходило до открытой ненависти. В особенности, эту ненависть и презрение он чувствовал, и глубоко переживал со стороны, казалось бы, братьев во Христе, живущих в монастыре, неподалёку от которого Селим обосновался в пещере. Когда-то Селим, пробовал стать послушником этого монастыря, с целью стать монахом. Но, в поисках внутренней тишины, он вынужден был уйти, в одиноко стоящую пещеру, по соседству с монастырём. В результате, ему запретили вообще показываться в монастыре.

       Селим остался в пустыне один. Один на один, со своими горькими размышлениями о промелькнувшей жизни. И, если с одной стороны его мучили воспоминания безвозвратно ушедшего прошлого, то с другой стороны, не менее мучительны были размышления о будущем и настоящем, которые ему ещё предстояло претерпеть в этой жизни. Собственно, он начисто был лишён, всякого представления, как дальше распоряжаться своею жизнью. Всё, что было в нём лучшее, казалось бы, потерпело полное фиаско, всё, что было в нём дурное, низменное, и от чего он всю жизнь пытался избавиться, ни куда не уходило, не исчезало, всегда присутствовало рядом. И вот сейчас, когда всё его самое ценное в нём, рухнуло и оборвалось, в своей очевидной потерянности и бесперспективности, вся дрянь в его душе всплыла к верху, и от неё невозможно было избавиться.

       Всё, о чём ему мечталось, в этот сложный для него период, это только забвение самого себя. Но, спасительное забвение не приходило. Память вновь и вновь, затапливала его волнами, казалось бы. Уже давно пережитого. Селим сильно страдал. Но разделить эти страдания было не с кем. К душевным страданиям прибавлялись муки голода, переходящие в тяжёлые головные боли. Жизнь казалась совершенно проигранной. Миссия, добровольно возложенная на себя, не осуществлена. Существование превратилось в беспрерывную цепь страданий. В голову приходила утешительная мысль о желаемой скорой смерти.

       У местных жителей, живущих неподалёку от его пещеры, Селим выяснил о наиболее смертельно ядовитом растении, произрастающем в этих краях. Набрав его целый ворох, Селим заварил крепчайший отвар. Страха, ни какого не было. Он знал, что этим кончает своё земное присутствие. Перекрестивши чашу и себя, выпил этот горьковатый смертельный отвар. Действие яда, начало проявляться сравнительно быстро. Прилёгши на постель, Селим почувствовал, как, начиная с горла, по всему телу стремительно разливается онемение. Кроме покорности происходящему, Селим ни чего не испытывал.

       Но, то, что планирует для себя человек, не всегда соответствует космической природе и назначению его сущности. Невозможно сказать, как долго длилось бессознательное состояние Селима, когда, наконец, отдалённой периферией сумеречного сознания, он почувствовал неудержимый порыв тошноты. Неимоверным усилием воли, он заставил, ставшее неподатливым ему тело, вывалиться из кровати, и то ползком, то на четвереньках, отправился к выходу пещеры. Но позывы тошноты, были уже не сдерживаемы.

       Утром, после тяжёлой ночи, с чередующимися галлюцинациями, когда он находил в своей постели, спящее чужое тело, и беспрерывно продолжающимися позывами рвоты, Селим оказался перед обескураживающим фактом, продолжать жить дальше. Как это делать, он уже не знал, и покорно предоставил себя в руки своей судьбы.

       Человеческая судьба, это суд Божий. Именно Божий, потому как, ни один человек судить не может ни о своей жизни, ни о чужой, и цены им совсем не знает. Не знал этой цены и Селим. Селим много чего не знал из того, что кажется столь необходимым для жителей Земли. Единственным его знанием, было знание своего дома в надзвёздном мире. Но, это же знание, и мучило его, потому как он не видел возможностей для себя, поделиться этим знанием с другими людьми, а ведь именно в этом и состояло его назначение.

       Люди с удовольствием приобретают знания, дающие видимую пользу здесь, непосредственно на Земле. А то, о чём говорил Селим, было уж чересчур похоже на фантазию, игру воображения. Для развлечения, это может быть, и можно было послушать какое-то время, но воспринимать серьёзно..., простите, кому это нужно.

       К тому же, Селим, внешне выглядел достаточно заурядно, так, нечто среднее между бродягой, мечтателем и наивным чудаком. Для одних, в нём не хватало солидности, академически выстроенной речи, подкреплённой яркими примерами, одним словом, соответствующего случаю философского лоска, чтобы к нему, хоть, чуть серьёзнее прислушаться. Другим наоборот, хотелось бы видеть Селима в деревенских штанах, с котомкой за плечами, с бородой лопатой и простым, но ясным мужицким говором.

       Ни тем, ни другим Селим не обладал, а, скорее похож был на хиппи, не желающего замечать свой возраст. А это, та самая категория людей, обращать на которую внимание, вряд ли здравому человеку взбредёт в голову.

       По профессии Селим был проводником в иные миры, он это знал с детства. Но, если бы он, посмел произнести вслух, то наверняка, его бы сочли за душевно больного. В своей профессии, Селим, ни когда и ни кому не сознавался, проводя свою работу в тайне. Иногда, он вполне умышленно, создавал вокруг людей, с которыми ему приходилось общаться, такую ситуацию, которая бы, благодаря сочетанию места расположения, времени и внутреннему настрою, хоть как-то соответствовала той атмосфере, сохранившуюся в памяти его чувств, о том едином для всех надзвёздном доме. И. когда этого удавалось достичь, хоть на краткое время, он старался зафиксировать это состояние в человеке, каким-либо намеренным словом, вопросом, жестом. Такой человек, конечно же, не понимал всей сущности происходящего с ним в этот миг, но некое семя посеянных эмоций, вызывающих определённые размышления, всё же оставалось в нём. И, когда такой человек поднимал свою голову к звёздному небу, то чувствовал в сердце сладкую, и одновременно щемящую боль.

       Селим, понимал, что этого совсем недостаточно, но большего он позволить себе не мог, в силу того, что это было и не предусмотрено во вложенных в него способностях, а если таковые возможности и имелись, то оставались нераскрытыми и ему не ведомыми. Селим, от этого, сильно мучался, пытаясь найти пути общения с людьми более непосредственные и действенные. Но, для этого ему было необходимо, более подробно узнать, и проникнуть в самую свою сущность. Собственно это и послужило причиной его появления в пустыне. Потому как, сам темп современной городской жизни, менее всего позволяет сосредоточиться человеку в мыслях о своём действительном предназначении и способах его воплощения.

       О пустыне, Селим размышлял уже давно, мечтая о ней в предшествующие годы жизни. Он давно знал, что это то, что предстоит ему пережить. Человеческое воображение и действительность, что в большей степени определяет одно другое? Как ни странно, но на самом деле, они не являются производными по отношению друг к другу. Но, скорее всего, являются не расторжимым синтезом. То есть, проникновение одного в другое, и создаёт тот третий комплекс, называемый жизнью.

       К пустыне, Селим готовился уже давно, однако оказался совсем не подготовленным, будучи, оказавшись в ней. Да и вряд ли, из всех живущих на Земле, кто-нибудь, может оказаться вполне готовым к этому испытанию. Селим знал, что одному ему, это не по силам. Поэтому и обратился прежде за помощью к монастырю. Но, кто может предвидеть все повороты человеческой судьбы. Селим же, был на деле, самым обыкновенным человеком, и ни каким даром предвидения не обладал. Но, так или иначе, а в пустыню он пришёл именно для пустынножительства, и соответственно своему стремлению, и получил свой удел.

       С чего можно начинать жить там, где ни какой жизни вовсе не существует. Конечно же, с обращения к Богу. Для каждого человека, Бог, это Нечто, к чему можно возноситься своим умом. В христианстве, возношение ума к Богу, так и называется – умным деланием. Что можно делать умом? Наверное, самое основное – жить. А, как же плоть? Но ведь, плоть является всего лишь частицей ума. Что такое ум? Это жизнь. Что такое плоть? Это вместилище жизни.

       Каждый человек имеет мешок, туго набитый рождественскими подарками. Но, вместо того, чтоб развязать его, и насладиться содержимым, он начинает воздавать, непомерное преклонение, самому мешку, ни чуть не интересуясь его содержимым. Дары остаются невостребованными, а сам мешок, однако же, рано или поздно, но подлежит тлению, сколько бы мы не радели о его сохранности.

       Эти, и подобные вопросы, стали занимать голову Селима, и ему, во что бы то ни стало, хотелось развязать свой мешок.

       Стрелки небесных часов, то ускоряли, то замедляли темп событий происходящего в космосе, на Земле, и в пещерке Селима. Селим перечитал книгу истории своей жизни, такое бесчисленное количество раз, что некоторые страницы этой книги уже знал наизусть, и, наконец, всю её истрёпанную, измятую, с вываливающимися, и протёртыми до дыр страницами, забросил в дальний угол своей пещеры, и уже более к ней не возвращался.

       Память его, наконец, стала понемногу очищаться, от обычных событий земной жизни, и всё чаще и чаще, он стал получать доступ к проявлениям своего ума, вне искажения его магнитными бурями прошлого. Понемногу, к нему возвращалось, то утраченное чувство гармонии, к которому он привык, живя у себя дома, там высоко, в надзвёздном мире. В голове, у него всё чаще стали проноситься видения света, той предшествующей жизни. Он понимал, что целиком восстановить эту картину, ему вряд ли удастся, и, скорее всего, это вовсе не входило в задачи его земной жизни. Но, понимал он и другое, что количество этого увиденного им света, должно сконденсироваться в нём настолько, чтобы иметь возможность, поделиться им с другими, нуждающимися в этом свете, людьми. Чем глубже, Селим, заглядывал внутрь себя, тем более видел этого света.

       Этот свет, не совсем обычен для представлений обыкновенного зрения. Этот свет содержит в себе жизнь. Это не есть холодное умозрительное восприятие, противное самому понятию жизни. Но таит в себе неизрекаемую радость бытия, в полноте задействованности всех чувств, и ума в совокупности. Но, именно способностью ума, является возможность видеть, полноту проявляемой жизни в этом огне. В своём целом, этот свет, проявляется именно как огонь, но при пристальном изучении его составных частей, обнаруживается свет, необычайной чистоты и яркости, видимых в нём образов. Сами эти образы, являются тайной будущего века.

       Но, именно в их создании и участвуют настоящие сыны века сего. То есть, каждый живущий на Земле человек, является одновременно и художником, и музыкантом, и поэтом, артистом и хореографом одновременно. Каждый без исключения. Разумеется вселенским, а не только земным. Но в силу сложности гравитационных сил земли, выявить все эти дарования в себе, бывает невыносимо трудно. И это совершенно естественно, ведь для получения алмаза в недрах земли, необходимы условия огромнейшего давления и высочайшей температуры. Так и человеческий талант, нуждается в испытании огнём, чтобы выжечь из него всяческую нечистоту. Тем более что речь ведь идёт об искусстве создания образов в тайнах будущего века, а отнюдь не земных экспериментов, где всё лишь условно, и служит лишь блеклым примером тому, что предстоит увидеть, и в чём участвовать доведётся человечеству будущего.

       Всё это, Селиму необходимо было высказать людям, для напоминания им об их будущем возвращении в родной дом, где более не будет деления на христиан, мусульман, евреев, буддистов и т.д. Но, в этом доме, все эти люди, узнают друг в друге, свои же собственные отражения. Нет, людей при этом не убавиться, но только ещё раз, и в полной мере обогатится знание о самих себе же.

       Селим смотрел на созвездие Ориона, восходящее над Иерусалимом в полночь рождества Христова, и улыбался. Эту живописную картину, он наблюдал уже не один год, сидя на скалистой террасе у своей пещеры.

       Многие считали Селима, окончательно спятившим. И постаревший Селим, вовсе не обижался на этих людей. Ведь тому, кто заглянул в тайны будущего века, вовсе не суждено оставаться в своём уме, но уже принадлежать миру иному. Селим улыбался людской правоте, когда его обзывали придурком, выжившим из ума. Но странный блеск его глаз, мерцающий загадочным сиянием, заставлял глубоко задуматься каждого, кто хоть раз заглянул к нему, пускай из праздного любопытства, перекинуться парочкою, ни чего не значащих фраз.

       Селим, всем приходящим сообщал, что он пастух. И, маленькие крошечные овечки, сплошь населяют внутреннюю часть его головы. И когда он засыпает, устав их караулить, они разбредаются среди звёзд ночного неба. И тогда, ему ни чего не остаётся, как брать свой посох, и самому отправляться на небеса, на поиск разбежавшихся овечек. Дети смеялись ему в лицо, и он смеялся от души вместе с ними, своим беззубым ртом.